Поступить в аспирантуру на кафедру, которая появится только через 20 лет, дважды защитить докторскую, пробиться сквозь скептицизм коллег, стоять на пороге нового знания и получить мировую известность – об этом мы поговорили с Владимиром Григорьевичем Цирельсоном, доктором физико-математических наук, профессором, заведующим кафедрой квантовой химии РХТУ им. Д. И. Менделеева.
– Владимир Григорьевич, поздравляем Вас и гордимся тем, что можем учиться у Вас! Вы ежегодно входите в число наиболее цитируемых ученых Менделеевского университета, а также в топ ученых РХТУ по индексу Хирша. Читали интервью, которое Вы давали в прошлом году. Какие-то вопросы остались за кадром. Нам, студентам, как всегда, интересны детали.
Расскажите о своем знакомстве с РХТУ им. Д. И. Менделеева. Как Вы поняли, что это ваше место, что в этих стенах живет наука? Почему решили поступать в аспирантуру именно в Менделеевский вуз?
Расскажите о своем знакомстве с РХТУ им. Д. И. Менделеева. Как Вы поняли, что это ваше место, что в этих стенах живет наука? Почему решили поступать в аспирантуру именно в Менделеевский вуз?
– Это очень простая история. Как в жизни часто бывает, все случайно произошло. Мои родители, сестра и я жили в Донецке. Папа был железнодорожником, его перевели туда в 1970 году, он работал главным инженером локомотивной службы Донецкой железной дороги. Самая крупная по перевозкам в мире, кстати, была дорога.
Вернувшись после службы в армии, я поступил на физфак Донецкого университета и попал на самые удачные пять лет за все годы его существования. Дело в том, что местные власти хотели сделать Донецк университетским городом. В 1965 году они основали Академцентр и за пять лет сформировали великолепный состав преподавателей и ученых, за которыми потянулись их ученики. Немаловажным было и то, что профессорам давали пятикомнатные квартиры, а членкорам и академикам – семикомнатные. Такую практику неплохо было бы продлить…
Я был отличником, но интересовался вовсе не химией, а радиофизикой. Дело в том, что я служил в армии в войсках связи, а перед армией окончил Харьковский радиотехнический техникум. В мои школьные годы радиотехника была на подъеме, появились и стали широко применяться новые приборы и устройства. Я когда-то и сам собрал детекторный приемник.
Вернувшись после службы в армии, я поступил на физфак Донецкого университета и попал на самые удачные пять лет за все годы его существования. Дело в том, что местные власти хотели сделать Донецк университетским городом. В 1965 году они основали Академцентр и за пять лет сформировали великолепный состав преподавателей и ученых, за которыми потянулись их ученики. Немаловажным было и то, что профессорам давали пятикомнатные квартиры, а членкорам и академикам – семикомнатные. Такую практику неплохо было бы продлить…
Я был отличником, но интересовался вовсе не химией, а радиофизикой. Дело в том, что я служил в армии в войсках связи, а перед армией окончил Харьковский радиотехнический техникум. В мои школьные годы радиотехника была на подъеме, появились и стали широко применяться новые приборы и устройства. Я когда-то и сам собрал детекторный приемник.
Конечно, я видел себя в этой профессии, поэтому поступил на радиофизический факультет. Тем не менее я также занимался в кружке теоретической физики у Кирилла Борисовича Толпыго, выдающегося специалиста по физике твердого тела. Он был член-корреспондентом АН УССР, ему принадлежат важные результаты по динамике решетки кристаллов.
Но, когда пришло время писать диплом, я попал в отдел теоретической химии Донецкого института. Отдел входил в Институт органической химии и углехимии, и руководил им замечательный квантовый химик, профессор Михаил Маркович Местечкин. Отдел был маленький, но очень сильный. Местечкин публиковался в лучших научных журналах мира, его знали. Он и рекомендовал мне поступать на кафедру квантовой химии Петербургского университета (тогда таких кафедр было две – в Санкт-Петербурге и Саратове). Я уже собрался подавать документы в аспирантуру Санкт-Петербургского университета, и тут встретил свою будущую жену. Мы познакомились на отдыхе в Пярну, на Балтийском море. Она была выпускницей Менделеевки, и, узнав, куда я хочу поступать, она сказала, что вроде бы в РХТУ (тогда МХТИ), возможно, есть кафедра квантовой химии.
Конечно, я поехал в Москву. Но в отделе аспирантуры мне сказали, что кафедры такой нет, и отправили на кафедру физики. Я пошел туда и поговорил с заведующим кафедрой – он случайно приехал именно в этот летний день. Так я попал в Менделеевский институт, с которым оказалась связана моя дальнейшая жизнь. Попал случайно и не жалею об этом. Всю свою научную жизнь в Менделеевке я был свободен и всегда сам выбирал направление исследований. Руководство университета относилось к моей деятельности с любопытством, а потом, когда я стал получать формальные знаки признания в стране и мире, меня уже стали поддерживать.
А кафедру квантовой химии в РХТУ уже я сам организовал в 1997 году.
Но, когда пришло время писать диплом, я попал в отдел теоретической химии Донецкого института. Отдел входил в Институт органической химии и углехимии, и руководил им замечательный квантовый химик, профессор Михаил Маркович Местечкин. Отдел был маленький, но очень сильный. Местечкин публиковался в лучших научных журналах мира, его знали. Он и рекомендовал мне поступать на кафедру квантовой химии Петербургского университета (тогда таких кафедр было две – в Санкт-Петербурге и Саратове). Я уже собрался подавать документы в аспирантуру Санкт-Петербургского университета, и тут встретил свою будущую жену. Мы познакомились на отдыхе в Пярну, на Балтийском море. Она была выпускницей Менделеевки, и, узнав, куда я хочу поступать, она сказала, что вроде бы в РХТУ (тогда МХТИ), возможно, есть кафедра квантовой химии.
Конечно, я поехал в Москву. Но в отделе аспирантуры мне сказали, что кафедры такой нет, и отправили на кафедру физики. Я пошел туда и поговорил с заведующим кафедрой – он случайно приехал именно в этот летний день. Так я попал в Менделеевский институт, с которым оказалась связана моя дальнейшая жизнь. Попал случайно и не жалею об этом. Всю свою научную жизнь в Менделеевке я был свободен и всегда сам выбирал направление исследований. Руководство университета относилось к моей деятельности с любопытством, а потом, когда я стал получать формальные знаки признания в стране и мире, меня уже стали поддерживать.
А кафедру квантовой химии в РХТУ уже я сам организовал в 1997 году.
– Когда Вы поняли, что нужно переходить от уровня атомной структуры к более детальной картине строения вещества?
– Когда я начал заниматься в аспирантуре и стал рабом библиотек, я узнал, что атом устроен сложнее, чем сферическое тело. Но прошло много лет, пока химическое сообщество приняло эту модель и научилось этим пользоваться в своих исследованиях.
Я приведу пример. Раньше телевизоры были черно-белыми, потом появились цветные. У них сзади имелся выключатель, можно было переключить на черно-белое изображение и на цветной режим. Допустим, вы не знаете ничего про цветной, а к вам приходит друг, щелкает переключателем – и вдруг вы видите, что мир не черный, белый и серый, а синий, желтый, зеленый. И сразу на вас обрушивается поток новой информации.
Переход к анализу природы свойств по внутреннему устройству молекул – важный шаг в структурной химии, а структурная химия – это основа материаловедения, физики твердого тела, химии в целом. И очень важно, чтобы химик правильно понимал суть вещей, видел их непредвзято. Если ты пишешь статьи и доказательно демонстрируешь, что твоя субатомная структурная модель дает больше информации, чем модель, в которой атомы – шарики, то люди начинают пользоваться результатами твоих исследований.
Я приведу пример. Раньше телевизоры были черно-белыми, потом появились цветные. У них сзади имелся выключатель, можно было переключить на черно-белое изображение и на цветной режим. Допустим, вы не знаете ничего про цветной, а к вам приходит друг, щелкает переключателем – и вдруг вы видите, что мир не черный, белый и серый, а синий, желтый, зеленый. И сразу на вас обрушивается поток новой информации.
Переход к анализу природы свойств по внутреннему устройству молекул – важный шаг в структурной химии, а структурная химия – это основа материаловедения, физики твердого тела, химии в целом. И очень важно, чтобы химик правильно понимал суть вещей, видел их непредвзято. Если ты пишешь статьи и доказательно демонстрируешь, что твоя субатомная структурная модель дает больше информации, чем модель, в которой атомы – шарики, то люди начинают пользоваться результатами твоих исследований.
– Что Вы почувствовали, когда увидели, что Ваши предположения можно подтвердить экспериментами? Каково это – стоять на пороге открытия, нового знания?
– Я никогда так не мыслил и сейчас не мыслю. Слово «открытие» – это не мое. Словарь такой: «мы сделали – мы получили результат». Эти результаты и сохранились в моей памяти как своего рода ощущения.
В 1979 году я был младшим научным сотрудником кафедры физики и научным консультантом Максима Крашенинникова – тогда он был аспирантом этой кафедры. Максим создал первую в стране химическую графическую компьютерную программу, и мы нарисовали деформационную электронную плотность в алмазе – визуализировали, где электроны аккумулируются в кристалле и из каких областей атомов они смещаются в результате химического связывания. Мы сидели и смотрели на рисунок, как зачарованные, понимая, что новый мир приоткрылся нам и теперь мы просто обязаны освоиться в нем и рассказать об этом другим. Больше таких ощущений у меня не было.
В 1979 году я был младшим научным сотрудником кафедры физики и научным консультантом Максима Крашенинникова – тогда он был аспирантом этой кафедры. Максим создал первую в стране химическую графическую компьютерную программу, и мы нарисовали деформационную электронную плотность в алмазе – визуализировали, где электроны аккумулируются в кристалле и из каких областей атомов они смещаются в результате химического связывания. Мы сидели и смотрели на рисунок, как зачарованные, понимая, что новый мир приоткрылся нам и теперь мы просто обязаны освоиться в нем и рассказать об этом другим. Больше таких ощущений у меня не было.
– В своем интервью Вы говорили, что Ваша работа не сразу получила признание. Химики и физики с присущим им скептицизмом восприняли новые идеи. Что вдохновило Вас не опустить руки, продолжать исследования?
– Это правда. Вмешалось научное политиканство. Я дважды защищал свою докторскую диссертацию. Не менял ни слова, просто заменил первую страницу и отнес в другой институт. А потом меня награждали за то, за что сначала били.
Когда мы в 1985 году, используя точные методы рентгеновской дифрактометрии, локализовали малую примесь хрома в рубине в Al2O3, то выяснилось, что хром «садится» не точно в положение алюминия, а несколько сдвигается в сторону октаэдрических пустот. Тогда академик Вайнштейн, директор Института Кристаллографии, поставил мой доклад об этом на Ученый совет. И я отбился, доказал, что мы действительно фиксируем методом рентгеновской дифракции положение одного весового процента хрома в Al2O3. Тогда Вайнштейн снял свои аргументы против, но заметил: «Вы просто удачно избрали кристалл для такой задачи». На что я ему ответил: «Борис Константинович, а зачем же искать эффект в том кристалле, где его нет?»
Мало кто мне сначала верил. Развиваемые методы и идеи были непривычными, а активное внедрение в практику более глубокой картины строения вещества подрывало научное положение ряда влиятельных в науке людей. Поэтому борьба со мной велась не на шутку. Но меня подталкивало научное упрямство. Я верил в то, что делаю, и хотел доказать это остальным.
Когда мы в 1985 году, используя точные методы рентгеновской дифрактометрии, локализовали малую примесь хрома в рубине в Al2O3, то выяснилось, что хром «садится» не точно в положение алюминия, а несколько сдвигается в сторону октаэдрических пустот. Тогда академик Вайнштейн, директор Института Кристаллографии, поставил мой доклад об этом на Ученый совет. И я отбился, доказал, что мы действительно фиксируем методом рентгеновской дифракции положение одного весового процента хрома в Al2O3. Тогда Вайнштейн снял свои аргументы против, но заметил: «Вы просто удачно избрали кристалл для такой задачи». На что я ему ответил: «Борис Константинович, а зачем же искать эффект в том кристалле, где его нет?»
Мало кто мне сначала верил. Развиваемые методы и идеи были непривычными, а активное внедрение в практику более глубокой картины строения вещества подрывало научное положение ряда влиятельных в науке людей. Поэтому борьба со мной велась не на шутку. Но меня подталкивало научное упрямство. Я верил в то, что делаю, и хотел доказать это остальным.
Продолжение по ссылке
Беседовала: Шевчук София, Тм-39, ЦиТХИн