Отрывок из повести «Федька»

Федька тяжело вздохнул. Ноги жутко затекли и замерзли. Он их уже почти и не чувствовал. Ну еще бы! Было бы странно что-то чувствовать в этом грязном месиве из кустарника, старого валежника и черной грязи в крошечном буераке. Мягко говоря, устроить укрытие в такой близости от врага было рискованным мероприятием. А где же еще здесь можно спрятаться? Взрослый человек в этой ямке и не поместился бы даже. А Федька очень даже поместился. Он вообще не привык отступать. Отец всегда говорил, что начатое надо доводить до конца любой ценой.

Отец…

Отец, которого больше нет.
Федька старался не думать о плохом и просто тупо ждал.

Он не видел отца мёртвым. Да, в мирное время в городе проходили похороны. Была вереница народа, впереди несли портрет с траурной ленточкой, обязательно шествовал оркестр и играл траурный марш. Люди несли венки, разбрасывали гвоздики и еловые лапы по дороге. Федька до сих пор помнит этот терпкий запах свежей хвои и смолы. Родственники в темных одеждах шли с заплаканными, скорбными лицами. Но хоронили обычно пожилых людей, дедушек и старушек. Сильные мужчины несли гроб на плечах, все было очень торжественно и даже красиво. А поминки устраивали, как правило, во дворах и детворе раздавали много разных вкусностей.

С отцом всё было по-другому.

Как-то не по-настоящему он умер. Он просто однажды ушел на фронт. Как все уходили. Провожали его радостно, с цветами и музыкой. Мама, конечно, всплакнула на прощанье, но все вокруг были уверены, что это всё ненадолго: «Сейчас папка побьёт фашистов и опять домой вернётся!» Кто же знал, что от человека на память останется лишь фотографии в старом семейном альбоме, запах табака на подушке, ношеные вещи в шкафу, серебряный портсигар с тиснением, удочка с блеснами и скупое извещение: «Пропал без вести». Как же так? Был человек – и нету… С отцом этого просто не могло случиться! Бред какой-то. Федька недовольно нахмурил брови и попытался незаметно поменять позу.

Он прикрыл глаза.

Почему-то вспомнилась сказка про Ивана-дурачка, который сторожил поле, порезал себе палец и солью присыпал, чтобы не заснуть. Да, соль сейчас бы не помешала. А лучше, чтобы была не просто соль, а соль с хлебушком, да с кусочком сала и большим зеленым огурцом с бабкиной грядки. Хотя грядок больше нет. И бабки нет.

Бабка была старой коммунисткой. Она всегда говорила: «Всё в этой жизни мне дала партия!» Такие, как она, в годы революции ходили в кожанках, с наганами, участвовали в продразверстке, проводили митинги и демонстрации. Бабка даже стрелять умела. У неё и наган был – правда, старый уже. Она вообще ничего и никого не боялась. Всегда резала правду-матку в глаза. Она уж больно любила выступать на товарищеских судах. Не было от неё никакого спасения ни пьяницам, ни дебоширам, ни тунеядцам. Как стукнет кулаком по столу – будто припечатает накрепко. Баста – и точка. Она и по шее легко могла заехать, от всей души. Но без повода не била, а только когда действительно человек заслужил. Всё в её жизни было разложено по полочкам, всё было правильно, чётко, ясно. Есть пролетариат, которому нечего больше терять, кроме своих цепей, и есть крестьянство. Все строят коммунизм, до которого уже рукой подать. Все переживания временные. Буржуев победили – теперь всё будет хорошо.

Бабка поэтому и эвакуироваться отказалась категорически. Зачем куда-то уезжать, когда вся эта катавасия ненадолго. Да и как можно бросить хозяйство? Поросенка Ваську, который вечно готов был копаться в чане с ботвиньей; гуся Антошку, всё время норовившего цапнуть за что-нибудь мягонькое; как бросить любимую Хохлатку, исправно несущую яйца… Кто о них будет заботиться? Опять же урожай скоро поспеет, на огороде возиться надо. Какая уж там эвакуация? Подождем, потерпим.

Вот бабка и оказалась под немцами.

Еще от прошлой жизни у нее осталась привычка смолить папиросы и жутко материться. Материлась она совершенно беззлобно, но очень заковыристо и сложно. Федька даже не все слова понимал, потому что мать ему сразу уши начинала зажимать и кричать: «Здесь же ребёнок!» Но бабку ребёнок не смущал. Она крыла всех и вся. Её все слушались. Она и немцу, который пришел на её грядки, тоже всё в лицо высказала. Просто одиноко стояла крепкая старуха в вышиванке и пыльных стоптанных ботинках, величественно опираясь на тяпку, и храбро, чётко выговаривала фрицу что-то типа «что ты, морда поганая, мои огурцы да помидоры забираешь без разрешения». Она продолжала говорить даже тогда, когда от одиночного выстрела на лбу внезапно появилась крошечная маленькая дырочка. Потом она замолчала. А немец спокойно ушел, забрав-таки с собой свежие огурцы и помидоры и насвистывая песенку. Федька сначала и не понял, что произошло. А вот оно как, оказывается, получается – только что был человек и нету. И поросенка этот немец с собой увёл. А Федька остался около бабки.

Мать дожидаться немцев не стала. Она была учительницей музыки, всегда такой воодушевленной и очень-очень весёлой. Всё время смеяться любила, как будто смешинка ей в рот попала. Мать с маленькой сестрой еще в начале войны уехала к тетке в далёкий Ленинград. Обещала вернуться за Федькой, как только устроится на новом месте. С тех пор от них не было ни слуху ни духу. Кто знает, что с ними сталось. Может, успели проскочить. А может, и нет. Кто знает… От матери в доме осталась немым укором швейная машинка с недошитой наволочкой и терпкий запах духов в красивом флакончике.

У Федьки опять жутко зачесался нос. Это опять проклятый комар в очередной раз попытался попить из него кровушки. Но шевелиться рискованно. Надо терпеть. Ждать. Скоро уже стемнеет.

Федька не помнил начала войны. Бомбежек не было, не было гула авиации и канонады. Даже раненых не было. Просто в один прекрасный солнечный день по городу торопливо засновали машины, битком набитые солдатами Красной Армии. Потом они все уехали. А люди остались.

Потом появились немцы.

Они приехали на вонючих мотоциклах с колясками, не прячась, никого не боясь. Фрицы спокойно, уверенно входили в пустой город как победители. Потом так же размеренно они срывали красные флаги со зданий райкома и администрации, смеялись и играли на губных гармошках. Жители выжидали. В какой-то момент показалось, что немцы – это не так уж и страшно, что выжить можно при любой ситуации. Неужели эти голубоглазые блондинистые красавцы способны на что-то плохое? Может, и война – не так уж страшно?

Но люди ошибались.

Не надо было ходить на работу – ведь работы больше не было. Детям не нужно было идти в школу, потому что теперь в школе были немцы. Федька даже соскучился по школе, хотя учиться, честно говоря, не особо любил. Детские сады тоже не работали, потому что в детских садах некому было работать.

Немцы первым делом развесили везде листовки, потом согнали людей на площади около райкома и громко зачитали новые правила жизни для населения. Говорил высокий фриц в щегольском черном плаще с портупеей. Переводил Семён Михайлович – учитель из Федькиной школы, маленький, худенький, седенький человечек в пенсне. Федька смотрел на его губы и ему казалось, что губы и глаза живут какими-то разными жизнями. Губы, старческие, покрытые морщинами, как будто послушно изрыгали из себя проклятия: «…коммунистов расстрелять… раненых расстрелять… партизан расстрелять… запрещается…» А глаза всё время куда-то прятались, как будто человечку было отчего-то стыдно. Федька попытался поймать его взгляд и понял, почему это никак не получается: пенсне было разбито и многочисленные лучики разошлись паутинкой. «Как же он ухитрился так очки разбить? Где он теперь новые купит – ведь оптика не работает», – подумал Федька. А человечек всё говорил, говорил… Потом все разошлись.

Началась новая жизнь.

Федька решил жить дальше.
Как и все в городе.
Немцы первым делом обустроили штаб в здании бывшего райкома и выставили часовых в касках. Эти часовые как оловянные солдатики шагали часами туда-сюда вокруг здания и казались совсем не страшными. В Федькиной школе теперь была казарма. Около неё немцы торопливо вырубили все кустарники и деревья. «К штурму готовятся, наверное. Боятся наших. Ведь наши скоро придут!» – думал Федька. Но прошел день, второй, третий… Фрицы уже совсем освоились. Однажды они появились и у Федьки в доме. Издалека услышав громыхание тяжелых сапог, он решил спрятаться под столом и переждать. Свернувшись маленьким клубочком, он из-под скатерки наблюдал, как чужой дядька рыщет по всей квартире, копается в шифоньере, бросает на пол фотографии и ходит по ним грязными сапогами… Федька терпел. И лишь когда фриц по-хозяйски засунул отцовский портсигар себе в карман, Федька уже не выдержал и выскочил из своего укрытия: «Не тронь!» Что было дальше, Федька плохо помнит. Помнит только, как летел кубарем. Когда очнулся, фрица в доме не было. Не было и портсигара. А также исчезла последняя пачка макарон и большая банка малинового варенья, которую мамка всегда держала на чёрный день. Теперь чёрный день наступил – а варенья-то и нет! Уж лучше бы Федька сам его съел, а не этот противный немец.

Федька раз за разом прокручивал в мозгу эту ситуацию. Фриц поганый! Федька мысленно представлял себе, как можно было бы поступить. Вот бы стать сильным, как Самсон, и выбросить этого немца из квартиры! Федька мечтал и руки его невольно сжимались в кулак.

Он стал бояться звука шагов. Потому что после этих шагов обязательно раздавались крики, кого-то куда-то тащили, кого-то били. Люди попрятались в своих норках, как мыши, а тут их кто-то за хвостик – цап и выволакивает на центральную площадь. Искали коммунистов. Всё чаще стало звучать слово «партизаны». Немцы перестали быть такими весёлыми. Семён Михайлович всё чаще выступал с угрозами на центральной площади. А что толку-то? Засиделись вы тут, фрицы поганые. Пора бы вам уже восвояси убираться. Надоели вы.

Ан нет.

Однажды на площадь приехал грузовик и в него погрузили молодежь – всех от 14 до 20 лет. Правда, таких не очень-то много и набралось. Сказали, что увозят на работу в Германию.

Продукты у Федьки кончились. Денег у него не было, да и купить было негде. Вот тогда он решил перебраться в бабке в деревню. Там пересидеть. К тому же вдруг ей помощь понадобится. Мало ли. Старая она уже.

И вот бабки не стало.

Федька шмыгнул носом. Нельзя плакать! Соберись, нюня! Не время! Не сметь!

Федьке очень сильно хотелось чихнуть. Сейчас совсем стемнеет – и можно в путь. К своим. К партизанам. Они совсем рядом, надо только до лесочка добраться мимо поста с брехастой овчаркой.

Федька наконец понял, что от войны нельзя спрятаться под столом, пересидеть в укромном местечке. Нельзя действовать по принципу «Моя хата с краю». Война рано или поздно доберется до тебя своими корявыми пальцами и сомкнёт их на твоём горле, мимоходом убивая самого близкого, уничтожая самое дорогое. Отсидеться не получится. Надо действовать. Надо бороться. Руками, ногами, зубами. Даже если приходится порой лететь кувырком. И только так.
Стемнело.

Пора…

Но это совсем другая история.